Чистится небо сначала от туч, после – от пелерин.
Мячик лежит, разлагается между крапивой и ямой.
Вечность прошла не спеша – не пришла Пилле-Рийн.
И Витя Малеев в бронзе застыл, уроками обуянный.

Аист извёл резонаторы звать эфемерную Пеппи
(Грета зато без устали вещает по всем каналам).
Где это я нашёл всё? – не знаю... В глухом расщепе
претенциозной коры, светящей звонким провалом.

Серый елей по чёрным опушкам, и те же ленты
вбросов о том, кто как чихнул, морочат мозги кротам.
Песня легка, что говорить, – только мешок тяжеленный
долго ещё тащить в Рио-де-Роттердам.

В нём почему-то песок, хоть были шары и гирлянды...
Люди, цените счастье – пусть это торт, самокат –
лежать потом и вздыхать на кухоньке неприглядной
горько будет, как в сказке “Обыкновенный ад”.

Можно сказать, в Гималаи чахлого пса отпустили.
Май ли, ноябрь – вентилируют здорово эту сквозную дыру.
Как поживает ангар нераскупленных автомобилей,
сквашенный где-то здесь двадцатого ввечеру?..

Новые тучи зреют из сернистых испарений;
скоро опять ни смеха, ни слёз тепловизор не просечёт.
Скажут – да это он, мол, на почве ретинальной мигрени
выдумал, будто сам вёл машину, рыхленький простачок.

Когда мою душу мурыжить здесь станут долго и нудно
на очень сомнительный, но субъективно фатальный предмет,
она посоветует им прочесать вертоград Байконура
и там на местного переключиться в мутнеющей полутьме.

Останутся от моего пристанища под осиной
клочья не полинявшего оранжевого пенопласта –
и непостижимым вкусом свекольной ботвы озимой
слоёный пирог погоста станет перестилаться.