Мало писать стихи: нужно быть в центре пьянок,
сплетен, побывок, оргий – что уж там рассуждать!
Смотришь историю: Пушкин, Есенин, Байрон – да все смутьяны.
Вот и остались в ней заживо; не просто тире меж дат.

Я выступал и зал держал, и “браво!” ловил нередко,
потом садился за столик – и выявлялось, что пуст.
Кому футбольные страсти, кому труселя на нимфетках –
вроде и слушаю, а зеваю. Кризис общественных чувств.

Так и машину водить научились залётные памфлетисты –
просто варясь в многокастовом необозримом котле.
А моему казуару соломенному до сих пор не летится,
хоть и коллега по цеху – не бог весть какой атлет.

Долго придётся выискивать логику в бреднях куриц,
складывая в силлабику отчаянные тупики.
Там зарапортовавшись, тут-де забалагурясь,
левые тётки решили, что истина – это их парики.

Рифму Славик нашёл – визжит, как друг Винни-Пуха...
Впрочем, уже отвизжал профуканную весну.
Супруга его коллеги – изысканная потаскуха,
но из обоих источников наращивает казну.

Всё приобщали к толпе – кормили с немытой вилки;
чуть было не метнул в Кузьминичну спелый кокос...
Втирали какой-то марксизм о квохчущей половинке –
как будто и для Леонтьева концерт был клубом знакомств.

Но впереди – Лазамеру и пригороды заливные.
Парки, поля, левады, куча свободных сцен...
Спариваться там нечем. Естественная энтропия
автомобилей, троллейбусов, людей и их грёз в пыльце.

Уже известно, какой романс прозвучит у далёкого пирса,
где розовые катера масло вспенивают и сыр.
Пропажи моей не заметят – да здравствует дезертирство
с планеты, где ты отбракован, в подогнанный к лямкам мир.