Фактор крепкого историка
пресекает болтовню.
Дабы с публикой не ссориться,
ни к чему я не клоню.
Из арбитров лезть в болельщики –
попалиться на живом:
мало ли травы алеющей
пробивает глинозём?

Я своё попереписывал
под миры без пуповин –
повлияешь чёрта лысого:
я и так неуловим.
А на чьих поэмах рожь росла
и возделывался грунт –
да не стрёмной будет дрожь стекла
в храме однополых штунд.

Документов нет. Эмоции –
наше клоунское всё.
Верх непаханой безмозглости
с планкой блох соотнесён.
Тут соврёшь про дату выпечки
кекса или калача –
пищевод в кривой улыбочке
уповает на врача.

Уверяет пэтэушница,
будто памятник коню
миллионы лет не рушится
на калиновом корню.
Ткёт велюр, танцует степ она,
из-под лавки гатит «гав!»
и от аргументов Стефана
быстро прячется за шкаф.

А такое без внимания
оставлять не склонен век.
Тлеют капища туманные.
Мины бахают в траве.
Покрутить у носа кукишем
вправе я, и ты, и он –
но распорядились будущим
полтора на триллион.