Сбегаешь от масс – и внутри происходит усадка:
не надо, чтоб кто-то мозги ковырял долотом.
Не то что не хочется видеть плешивых, усатых –
киты мои с этой минуты стоят не на том.

Наелась душа самозваных хозяек в каптёрках,
забыченных стрелочниц меченой жизни чужой –
и как-то не нужен уже даже призрак котёнка,
тем более – вечный советчик Гаврилка Чижов.

Ты понял, что сцена пресыщена слугами музы,
а если нашлись пять минут – недовольный галдёж
сведёт в тарабарщину исповедь, и не уймутся,
пока не объявят хтоническую молодёжь.

Оглядывался на титанов прошедшего века –
не мог докумекать, что сцену сожрал банкомат.
Продюсер грудастого шлака, конечно, кумекал,
принцесс и вахтёрш поощряя за то, что хамят.

Кто помнит, тот вспомнит и цвет моих рваных кроссовок,
и ноту, с которой я строчку в безбрежье тянул…
У боссов оно в кошельках; у меня – в хромосомах,
намотанных на поводок, бесконечных в длину.

Живётся теперь поскромнее – от сна до готовки.
Поход запланирую – тут же включай тормоза:
Гаврилка звонит, да Антипка чеканит восторги
по поводу утренних ног, прочесавших базар…

Да лучше с пилона моста, чем вот так, с кем попало.
Понятны причины ухода в цветущий тупик.
Здесь горечь порой пробирает гашёным напалмом
и – Днепр ли, Десна – веет Леной от вздыбленных пихт.

Как прежде не будет. Поездили. Рёбра погнули.
Ищите в казённых вольерах другого вола.
Где нет наблюдателей – к полному счастью вплотную
курсорная точка галеры моей подплыла.