Время моё прошло; пацифисту в таком не место.
Не поймут – кроме единиц, так же прячущихся по норам.
Кто-то выехал – но хоть бы вёл себя поприличнее в стойле немецком,
гавкая не в сети, а в уборной на секс-партнёра.

У меня всё как было вовеки веков, а в людей заложили другое.
Прежнее вынули, словно штаны из шкафа – и сунули примус.
Сижу, размышляю: авось пригожусь в Чили, Вьетнаме, Анголе...
Выезд оформил; курсы вот только пройти на удобоваримость.

Вместо любви возьму с собой боль проваленной сверхзадачи –
не брал бы, да въелась во внутренние карманы артрозной шкуры!
Буду её потихоньку сеять там, где журчит фонтанчик,
входя с ключом, выходя с роялем из чресел колоратуры.

Кто-то меня уложит на стол под красный от подвигов скальпель –
заросли одуванчиков невесть откуда возьмутся.
Под острым углом из кусочков сукна сложатся летние Альпы,
под лёгким тупым – тянь-шанская на миг покажется муза.

Чтоб там я начал читать стихи и выскочил чёрт с дубинкой –
скорее Земля и Сатурн поменяются атмосферой.
Этнический фактор исчезнет – так это ж ребята, бинго!
Нужная публика отфильтруется из моря ботвиньи серой.

Если и сдохнет в Пуще-Водице Горыныча пьяный крестник
и вновь я на сцену выползу чучелом либо тушкой, –
напоминать придётся, пока барабан не треснет,
с чем меня ели, пока не стали эти гектары ловушкой.

В этой безумной текучке кадров забывается быстро
материал абсолютно любого качества и масштаба.
Надо мелькать, а мелькать нельзя. Подстрелят, как экстремиста,
задумавшего совратить тридцатимиллионное стадо.

Когда не оправдывается ничем метроном грудного насоса,
плавники в небывалой судороге ищут лучшего моря.
Словно от медицинских банок, бурый от глупого солнца,
вспышку оставлю – и пусть вспоминают вкус кротости в резонёре.