укр       рус
Авторов: 403, произведений: 38541, mp3: 330  
Архивные разделы: АВТОРЫ (Персоналии) |  Даты |  Украиноязычный текстовый архив |  Русскоязычный текстовый архив |  Золотой поэтический фонд |  Аудиоархив АП (укр+рус) |  Золотой аудиофонд АП |  Дискография АП |  Книги поэтов |  Клубы АП Украины |  Литобъединения Украины |  Лит. газета ресурса
поиск
вход для авторов       логин:
пароль:  
О ресурсе poezia.org |  Новости редколлегии ресурса |  Общий архив новостей |  Новым авторам |  Редколлегия, контакты |  Нужно |  Благодарности за помощь и сотрудничество
Познавательные и разнообразные полезные разделы: Аналитика жанра |  Интересные ссылки |  Конкурсы, литпремии |  Фестивали АП и поэзии |  Литературная периодика |  Книга гостей ресурса |  Наиболее интересные проекты |  Афиша концертов (выступлений) |  Иронические картинки |  Кнопки (баннеры) ресурса

Опубликовано: 2010.02.01
Распечатать произведение

Ольга Брагина

Узелки


Поэма о любви и литературном процессе в девяти картинах

Дима первый – поэт
Дима другой – еще один поэт
Даниил - архангел, культурный деятель
Линор Горалик – поэтесса-анахорет

На Васильевский остров пришел допивать собутыльник Димы, кочегар из второго парадного. Дима пошел в бутик, на www.levin.rinet напишут, что все мы морозостойки и нелюдимы, чтоб подписаться на эту рассылку, нужно заполнить… сник. Дима встречает другого Диму, копируя поступь волчью,  под собою не чувствуя почву – только пряжу и каблуки, возлюбите ближнего как себя, себя исторгайте ночью, дарите себе подарки и ешьте с другой руки. Дима, который другой, сидел с кефиром у стройки бара, хотел подозвать швейцара, чтобы заполнить счет, люди, которые пишут стихи, повсеместно тебе не пара, ничто никогда не меняется, но все равно пройдет. Дима думает: «У меня была такса Годунов-Чердынцев, для нее синеватую пленку разводил марганцовкой в обесцвеченном молоке, Бог дал нам не шанс, а просто замедленную продленку, и все мы верны друг другу, как часики на руке». Другой Дима думал: «У меня был роман с Линор Горалик, правда, лишь виртуален – сидел на стуле остывшем и о сыне ее мечтал, и по утрам мы выходили из разных спален, и след простыни был до бессердечия ал». Линор Горалик думает: «Вы все мне обрыдли разом», и допивает мартини над газовою плитой, смотри на мир почти не косящим глазом, я стану хорошей и правильной, холостой красавец Дима смущает другого Диму, и в месте действия текста прочерки ставятся невзначай, пора разыгрывать что-нибудь стойкое – пантомиму, а может быть смайликом аскорбиновым «не скучай».

«Поэт ли Верочка Полозкова» - подумал товарищ Путин, закрыв затертое «Непоэмание» на странице сто двадцать семь. Наш мир вызывающе неказист и порой лоскутен, и все свои достойные мысли кому повем. Дима курит под Медным всадником, пусть заберут в солдаты, поставят клеймо золотистой лилией на плече. Дима другой говорит ему: «Ну куда ты, ты никакой не Астор Пьяццола, не команданте Че». Если у нас родится ребенок, мы назовем его Вова – можно подделать метрику, выбросить патронташ, все создавали что-нибудь, не человек – так слово, это ребенок структурологии – значит наш. «Поэт ли товарищ Путин» - подумала Верочка Полозкова, - «тем более что поэтов в нашей России нет, все создавали что-нибудь, лучше читать Лескова, вот вам секрет бессмертия, в общем, дрянной секрет». Димы думают: «Поэты ли мы, огонь моих чресел Вера  разбрасывает головешки горячие по стогам, лучше купить дорогой билет, разглядывать из партера литературных братьев, литературный гам. В литературном  процессе пора уже ставить точку, расписывать все обязанности и подводить итог, можно я выжму тебя, украду тебя по листочку, в тексте опять, прости, ничего не смог. Потом все они сели и стали читать Лескова, отмечали все «еры» мысленно карандашом, потому что под этой луной совсем ничего не ново и лучше лежать у Финского камешком-голышом. Потом принесли Луцилия и отменили право просто лежать у Финского  и отмечать «Дебют», что у тебя за дикция, кто там заходит справа и почему в буфетах так мало любви дают.

Дима не любил свою внешность и думал – неврастения, Дима другой снимал очки и себя целовал в висок, вместе они производят искренность, зелень сменяет змия, стиль нам не низок, но в общем и не высок. Имя тебе Вавилон, этот город отдам на сдачу, ходят кругом одни вавилонские простецы. Дима другой вздыхал: «Я совсем ничего не значу,  мысли мои и познания так куцы – стать вавилонской блудницей и то не хватает такта, ваш абонент незаметно выбыл из поля действия в плоть, и вспоминаешь стихи – печаль пищевого тракта, этой печалью деревни строить и рафинад колоть. Был бы ты сыном моим – мы бы вместе открыли в Сохо ресторан с молочным коктейлем, смотрели в чужой залив, всё, о чем мы мечтаем, на поверку совсем не плохо, но все равно не сбывается – тем человек и жив». Дима другой посмотрел на свое отражение: «Мне не хватает темы, вот Иванов уехал в свою эмиграцию и разомкнулся там, можно уехать в деревню Фрязино – так отойти от схемы, расписывать все свои чувства по рубрикам и годам». Дима, который первый, ходит с палочкой и кисетом, думает: «Неврастения выведет из себя – стану каким-нибудь критиком, ну почему поэтом, вот Иванов же пьянствовал, легкость свою губя». Дима, который первый, проходит с палочкой мимо окна другого, другой надевает очки, чтобы взглянуть попристальней, «Домик в деревне» перевернув на стол, «Можно я вам прочту красивое, может из Гумилева, перед лицом такой опасности слаб человек и гол, вот: «Я сегодня вижу, особенно грустен ваш взгляд, вавилонские эти лица, и вавилонские эти пропорции выжечь клеймом на лбу, в дом заходит не мироносица, а блудница, это намного лучше, иначе совсем солгу». Вот он заходит в дом, снимает пальтишко с искрой и, обернувшись к первому, плачет ему в жилет, просто пойдем покаемся и никого не тискай, все-таки ты поэт, и я, как-никак, поэт.

А поутру они, проснувшись, начинают разбор просодий, лисий хвост куда-нибудь заново перешить, будем новые Герда и Кай, или лучше Кирилл-Мефодий, представители братства мешочников просятся здесь пожить, представители братства спичечников любят играть на спинете под нашими окнами, сладко ли, в праздности умерев, узнать, что там все такие же злые дети и нет никакого пива и юных дев. И в предвкушении этого хочешь фрэш и без сахарина или тост печеночный наливной? Наша любовь наверное даже не триедина, что же мне делать с таким безмятежным мной. Что же мне делать с таким безуспешным текстом жизни своей, без правки вот прожитой, мы как жених и невеста, что захлебнулись тестом, но умиляемся звуком и высотой с водораздела нашего небоскреба из кости слоновой – бивень теперь в цене, разве я много прошу, но любовь – утроба жадная слишком, ты думаешь обо мне?». В это время Линор Горалик думает: «Где же Дима, почему пустует корзина имейлов, никто мне не шлет цветы,  почему мои  читатели молча проходят мимо и никогда меня не попросят не говорить им «ты». Дима видит Линор Горалик, растирая мочалкой Диму, представители братства горшечников перекрыли водопровод, это наше большое родство по крови и по энзиму, в такие моменты мы вспоминаем, что в нас еще всё течет. «Нет, я никак не могу забыть Линор, пора уходить отсюда, написать ей что-нибудь стоящее, какой-нибудь метатекст, дескать, пишу вам – чего же боле и мытая вся посуда, вместе нас никому не выдадут, Бог не съест». По одиночке проглотят, конечно же, не поперхнувшись даже, это всё не для детского слуха, Дима, поспи еще, вот у меня все рифмы множатся, тексты глаже, и потому под ложечкой больше не горячо.

Дима идет по Тверской и встречает архангела Даниила, хочет спросить, что сегодня в программе, но вырван его язык, вместе с сердцем – конечно метафора, ты ведь меня любила? Ну ведь писала в имейлах, как я к тебе привык, как я тебе приношу соленые корнишоны, как я тебе придумываю сюжеты для будущего рома… вот и вернулась речь, во чреве кита у Ионы не было выхода, ну а дальше иди сама по этим хитросплетениям, в Дании всё нескладно, всё неспокойно в просторечии, Даниил достает кисет: «Это забыл твой любимый, вещица незаурядна». Нет у меня никакого любимого, больше нет. Ну ладно бы нет любимого – он-то собакой побитой пишет о том, что спинные нервы, крашеные клыки, и что прижмется ко мне небритой своей ланитой, и от народа мы станем немыслимо далеки. «Это всё хорошо» - говорит Даниил с нажимом, - «грешный язык вернул я тебе – можешь дальше писать Линор о счастье небывшем, его сомнительном содержимом. Лучше стрелять, не целясь, но все равно в упор». «Нет» - размышляет Дима, - «это какая-то агни-йога, вот человек с традицией, кармический старовер, говорит, что писать Линор Горалик совсем не плохо, словно какой-нибудь певец радикальных мер». Дима дальше идет по Тверской, Даниил переходит на Пряжку, размышляя о том, что готовить суши вовсе не так легко, видит «Скидки 500 процентов», еще растяжку, заходит в «Пятерочку», чтобы купить топленое молоко. Дима, которого бросили, смотрит на мир поддато, раскладывает «косынку» - нужно ведь счет сравнять, тут в дверь звонят, он хочет слинять куда-то, но окна заклеены и на душе печать.

На пороге стоит архангел с каплями молока на нижней губе. «Топленым балуетесь с утра» - подумал Дима, зевнув. «Нет, зря злорадствуешь» - думает Данечка, - «выжгу тебе каленым что-нибудь яркое, в три погибели мир согнув». Поскольку всё человечество погрязло в лени и однообразит криво, я принес вам торт «Птичье молоко» и фирменный сувенир». «Твоя прошлая жизнь совсем не была красива» - подумал Дима и выключил этот мир. Даня нашел выключатель – нет, нужно видеть всё зримо, нужно каталогизировать и точно вносить в реестр, иначе всё самое интересное в жизни проходит мимо. Дима находит тортик и мимоходом ест. Давайте смотреть кино о том, как тонул «Титаник», документальные кадры предшествующих эпох, лучше делать это в воде, в мире много паник, а человек играющий в общем не так уж плох. «Се человек» - подумал Даня, - «мусор из мирозданья, никто его не выносит, залежался за столько лет», Дима скучает, на кухне горит лазанья,  каждый из них вспоминает, что он поэт и нужно сказать что-нибудь скромное, но со вкусом, что-нибудь приличное статусу и календарному дню. «Самое нужное средство – поддаться, чтоб совладать с искусом, это правда сказал не я, но в копилку идет мою». «Да, пора поддаться искусу, а то лазанья сгорела, дым заполняет прорехи, вышагивая в строю, я раздаю беспочвенным зрителям свое дорогое тело, просто дарю его даром – соленую плоть мою». Ну а все-таки приоткройте тайну – крылья будут мешать процессу, ну прикрывать там самое главное, скрывать подкожную суть? Лучше закрой глаза, увезу тебя, как принцессу, в какую-то тундру, а дальше не обессудь.

Между тем, как писали в старых романах, Линор Горалик моет посуду, безопасное счастье свое расчесывает, как Иов язвочки до крови. «Если у меня будет сын, я его называть не буду, так и живи безымянным, как Бог положил, живи». Тут в дверь звонят, она понимает – это отец безымянного сына, точнее, сын безымянный без своего отца, и на алых твоих парусах горит сермяжная парусина, и сама себя одиночеством балуешь без венца, а он заходит и говорит, мол, я вам писал намедни, что жить без вас – бесполезица, да и кефир остыл. И ты начинаешь верить в досужие эти бредни, потому что открыть другую бутылку уже не достанет сил. И вот вы начинаете жить в одной квартире, выращиваете алоэ, больше на пишете друг другу писем, расходуя словарный запас, вдруг понимаете – тесен мир, когда вас в нем только двое, и почему-то никто никого не спас. Алоэ должно расти, и в горшок закапываете монеты, поливаете грунт «Немировым», чтобы росло верней. Дима думает: «Дима мой, я не знаю, где ты, но что я делаю с этой женщиной, что мне в ней». Линор Горалик думает: «Сын не родиться может, ты будешь мне сыном, чтоб искупить своего отца», и ставит точку, и новый итого итожит, на мир опускается пряничная ленца. Нет, всем нам никак не дано примириться с миром, Дима стоит на Пречистенке, смотрит в его окно, чужие любови никак не залить кефиром – все равно ухмыляются, скачут здесь все равно. Дима не смотрит в окно – он смотрит «Дикую розу», там-то любовь восторжествует в конце концов, и размышляет, что может быть пора перейти на прозу. Линор уходит на кухню гадать на других отцов.

Дима думает: «У меня была такса Годунов-Чердынцев, она тоже слагала стансы, правда верлибром – с рифмой имелись мелкие нелады. Она была не столь умна, как породистый пес Брегансы, или нет, беспородный, выпить еще воды». Как, вы пьете воду в такую рань? Мы к вам не придем наверно, мы пойдем туда, где пьют разливное шампанское или брют, да минует наше жж-сообщество эта скверна, да воцарится на все земле неземной уют. О где Серебряный век, меня зовут Незнакомка, давайте же познакомимся, рядом здесь буерак, мимо проходят и спорят о премиях слишком громко – Годунову-Чердынцеву ни в какую, пишет он кое как. Дима думает: «Ну и далась же им эта такса, старая добрая Англия за Садовым кольцом, что ли поехать еще погостить у Макса, хижина станет ветошью, а не большим дворцом. Нет, я слишком стар и мне не получить «Дебюта», скоро настанет осень, последний лист упадет, каждый день получаю рассылку, где письмо от тебя – минута, какая вечность, вечность идет вперед, а я остаюсь на месте и плавлю свои ресницы над твоим огарком яблоком наливным. Нет, журавль в руке намного лучше синицы, но он не поместится там, всё пройдет, как дым. Можно я буду писать о чем-нибудь очень важном, о чем-нибудь жизненно сметанном, потом посыплю песком, и нет мне места в мире твоем бумажном, и все мы ходим одним небольшим леском. И все мы ходим, хотим обогнать друг друга, но в трех березах запутавшись, вдаль глядим, пора заканчивать – скоро начнется вьюга, для всех историй не хватит хороших Дим.

Лучше писать о жизни что-нибудь очень точное и простое, Дима не пишет, и просто встречает Диму, и город, что странно, спит. Почему мы так устаем от жизни и кто виноват в простое, магнитные бури, осенние осложнения и ринит. Нет, осложнения скорее весной, а осенью так, упадок, несколько строчек о жизни, что оказалась длинна, плод оказался кисл, говорили, что будет сладок, буду с тобою плодом делиться. Не хочешь? На. Лучше писать для журнала мод, для дамского ширпотреба такие вот статьи заказные – в этом сезоне мех. Буду делиться с тобой. Ну что еще? Хочешь хлеба? Господь отличит своих, потому убивайте всех. Вот он снимает свои очки, глядит на тебя близоруко, кто ты, дитя безымянное, ну кто же тебя привел. Как я всегда полагался на скорость звука, вырос беспамятен и почему-то квел. Но все-таки я люблю тебя, что-то в этом да есть, конечно, если бы не было, то о чем бы я здесь писал. Дима берет его руку, ровно выводит: «Вечно», Диму ведет на общественный сеновал. Там они вместе пишут реалистическую поэму о красоте пролетарских будней и героях труда, нет, все-таки лучше уехать в Фрязино, этим нарушить схему, пусть говорят, что мы опять продвигаемся не туда. Вот такая наша Аркадия, были мы здесь недолго, но все же оставили подпись “Дима + Дима = love”, любовь существует только из чувства долга, законы физики долгом своим поправ. Но все-таки я люблю тебя, чем бы это здесь ни чревато, просто держу твою руку и ровно вожу пером, ради рождения почерка здесь проступает вата, дворники льют на лёд перегретый ром.

2010
© Ольга Брагина
Текст выверен и опубликован автором

Все права защищены, произведение охраняется Законом Украины „Об авторском праве и смежных правах”

Написать отзыв в книгу гостей автора


Опубликованные материали предназначены для популяризации жанра поэзии и авторской песни.
В случае возникновения Вашего желания копировать эти материалы из сервера „ПОЭЗИЯ И АВТОРСКАЯ ПЕСНЯ УКРАИНЫ” с целью разнообразных видов дальнейшего тиражирования, публикаций либо публичного озвучивания аудиофайлов просьба НЕ ЗАБЫВАТЬ согласовывать все правовые и другие вопросы с авторами материалов. Правила вежливости и корректности предполагают также ссылки на источники, из которых берутся материалы.

Концепция Николай Кротенко Программирование Tebenko.com |  IT Martynuk.com
2003-2017 © Poezia.ORG

«Поэзия и авторская песня Украины» — Интернет-ресурс для тех, кто испытывает внутреннюю потребность в собственном духовном совершенствовании