Счастливого полета!

Читаешь эти стихи – и поражает цельность авторской духовности, выстроенность внутреннего мира, стоящего на трех китах – Вере, Упорстве (или порыве?) и Поэзии. Готовясь написать эти заметки о творчестве Евгении Бильченко и внимательно прочтя рукопись, я выписала множество цитат – гораздо больше, чем смогу использовать в коротком послесловии, настолько меня поразила точность восприятия и воспроизведения, оголенность нерва.
   Конечно, я отдаю себе отчет в том, что, не будь в русской (точнее, мировой) поэзии Марины Цветаевой, вряд ли поэтесса писала бы именно так – в таком ритме, находя такие, а не несколько отличные слова и образы. Влияние (вернее, даже не влияние, а влюбленное усвоение) цветаевского творчества заметно почти во всем, что и, главное, как пишет автор. Даже в таких, остановивших мое внимание, строчках:

         И обнимать за шейку васильки,
         Пока они совсем не повзрослели ... –
угадывается цветаевское: «Я сегодня взяла тюльпан, как ребенка, за подбородок». Но ведь и все мы живем не на необитаемом острове, все мы «учились понемногу» и, возможно, разве что  недостаточное знакомство с шедеврами мировой поэзии мешает нам вычленить в творчестве других, в том числе и менее цельных (т.е. эклектичных) поэтов  разнообразные влияния, а иногда и перепевы. Ведь не у каждого достанет мужества (добросовестности?) хотя бы в эпиграфе указать источник либо побудительный мотив своего вдохновения. Но довольно об этом. Поговорим непосредственно о поэтическом мире Евгении Бильченко, его особенностях.
   Я уже говорила, что у автора свой взгляд на мир, сосредоточенный и углубленный. И глубже всего поэтесса вглядывается в себя, в свое сердце, мысли, вглядывается иногда с жесткостью и скрупулезностью исследователя, с мужеством хирурга, отважившегося прооперировать собственное сердце. Приведу лишь несколько примеров:

Дом без камня – только внутрь и вглубь -
Небо, опрокинутое в грудь.
…
Страдание так сильно любит счастье,
Что может, обнимая, задушить.
...
Голый – значит, ни капли лжи.
…
Нам бы могло быть лучше,                                                        
Если бы мы умели.  
         …
Ты – недоступен. Я тебя – люблю.
Я – это ты. Я – это ночь и сердце.
…
И петь с ожогом на устах, –
Как исповедоваться в рупор.
…

Я стала тоньше свечки: тают
Последние запасы воска.
   Поэтесса не боится философских обобщений, напротив, она именно к ним и тяготеет. Зачастую в основе – христианское, евангельское мироощущение. Более того, у меня, по прочтении ее стихов, создалось впечатление, что это какое-то новое Евангелие, не сочтите кощунством, – Евангелие от Евгении. Апокриф? Возможно. Но кто возьмет на себя смелость утверждать, что апокрифы не имеют права на существование? И как естественно, в то же время не опускаясь до фамильярности, говорит она с Богом – и о Боге:

Сосредоточенность Бога
Перед  творением.
…
Древо райское до познанья.
         …
В глазищах у небосвода –
Оскомина светлой боли.
         …
Дай мне дом построить, если не на камне,
Так и быть: хотя бы, Боже, на песке.
…
Господь родился, и в люльке веток
Его, как птицу, качает ветер.
…
И слышно было, как у Господа с глаз
Стремглав защебетали ручьи…
   Трудную миссию взваливает на свои плечи поэт (тем более – на столь хрупкие), пытаясь не проповедовать, нет, – донести хотя бы до читателя, гораздо более толстокожего, свое понимание Божественного – во всех смыслах этого слова. Дорогой ценой оплачивают поэты свою миссию:

Я их поила Библией с руки –
Они в ответ откусывали пальцы.
   Естественно, автора, живущего не на небе, а на земле, волнуют судьбы его Планеты, но говорится об этом очень ненавязчиво, по-женски мягко, с робостью ребенка, боящегося сломать хрупкую игрушку – и с нежностью матери:

Не я – так чья-то Девочка на шаре
Родится там, у Бога под луной,
И вырастет большая-пребольшая,
И выпустит на волю Шар земной.
…
Чтобы по вечерам любовь
Приходить домой не боялась...   

Таким же ненавязчивым выглядит авторский патриотизм:

         Как это все-таки здорово –
         Верить своей стране.
   Да и природу поэтесса воспринимает, как родную любимую сестру, чувствуя все ее боли и радости, тайные порывы:

...А ковыли колышутся в степи
По тайному веленью бытия.
…
Всем столетним сумракам назло
Дом, как снегом, светом замело.
…
Как будто снег пришел погреться
К ней на руки, под колоннады.
…
И летний день, устав от лени,
Отправится вздремнуть на Запад.
…
…заслоняю дерево от дула…
…
Предчувствие весны – как чудо,
Превосходящее весну.
   Мне кажется, для Евгении не существует четкой границы, водораздела между природой и человеком – конечно, если он человек:

Понимание – это робость:
Бесконечное «отойди», –
   потому что живет она,

Дотягиваясь до ласточек,
Сгибаясь до подорожников, –
потому что, когда она говорит о себе:

Лишь я, как невесомая, летаю
И невесомых в спутники беру, –

ей безоговорочно веришь; потому и об одноногом она может сказать так щемяще по-своему: «Мой брат – лишь одноногий крест...»
   И потому, что поэтесса настолько – до болезненности – искренна, так доверительно, так отчаянно пишет она о любви:

Я уведу тебя в луга, –
Вчерашний день – архив абстракций, –
В луга, где ни одна нога...
Расслабься.
…
То, что случилось с нами, –
Это способность петь.
….
То, что случилось с нами –
Это способность жить.
…
Он выпил все глаза мои до дна…
…
         И взахлеб целовать дорогу,
         Чтоб любимый по ней ходил.   Импонирует мне и то, что к своим болячкам автор относится с изрядной долей юмора:

Во мне гастрит, как Ленин в мавзолее,
И все мне соболезнуют тайком.
   Но довольно по косточкам разбирать внутренний мир поэтессы. Поговорим немного о том, что называется поэтическим мастерством. А его Евгении не занимать. У нее своеобразная рифмовка. Зачастую рифмы ее довольно приблизительны, в основном корневые, воспринимаемые, тем не менее, как точные. Звукопись, умение показать явление под непривычным, своеобразным углом зрения – вся эта поэтическая амуниция в наличии. За примерами далеко ходить не надо:

Мой брат, мой Брут, мой бред…
         …
Небо баюкает гулкие стены,
Облаком облокотившись о плиты…
…
Дергай солнце за хвост оранжевый...
   Что остается сказать в заключение? Только позавидовать русскоязычной литературе Украины – она совершает еще одно яркое приобретение. Зависть моя, смею надеяться, белая. Счастливого и светлого полета, Женечка!

Валерия Богуславская, поэтесса, переводчица, член НСПУ и «Литературного форума»