укр       рус
Авторов: 407, произведений: 38876, mp3: 330  
Архивные разделы: АВТОРЫ (Персоналии) |  Даты |  Украиноязычный текстовый архив |  Русскоязычный текстовый архив |  Золотой поэтический фонд |  Аудиоархив АП (укр+рус) |  Золотой аудиофонд АП |  Дискография АП |  Книги поэтов |  Клубы АП Украины |  Литобъединения Украины |  Лит. газета ресурса
поиск
вход для авторов       логин:
пароль:  
О ресурсе poezia.org |  Новости редколлегии ресурса |  Общий архив новостей |  Новым авторам |  Редколлегия, контакты |  Нужно |  Благодарности за помощь и сотрудничество
Познавательные и разнообразные полезные разделы: Аналитика жанра |  Интересные ссылки |  Конкурсы, литпремии |  Фестивали АП и поэзии |  Литературная периодика |  Книга гостей ресурса |  Наиболее интересные проекты |  Афиша концертов (выступлений) |  Иронические картинки |  Кнопки (баннеры) ресурса

Опубликовано: 2010.10.26
Распечатать произведение

Ольга Брагина

***

Потому что она говорит ему – ничему не верьте, не растрачивайте зря любовь, которую можно излить на себя, захлебнуться сухим, ну и тут говорим об омерте, и нам нечего кроме нефти делить, так себя любя. По утрам колокольный звон разбудит, и знаете, padre mio, я давлю пауков в этой банке, родных виня, всё равно для меня все чужие, кроме меня, и в подъезде Рио, ну продайте полцарства за лошадь, живого коня, а не этот скелет, что украли вчера из музея, шапку из меха куницы, неближний свет, я иду по улицам города ночью, на них глазея, но все равно никого здесь совсем и нет. Я иду по траве и мерзну в полночной вьюге, я придумаю фразы, чтобы выбить чужой вдове, и в каком-нибудь тихом городе вроде Брюгге не хочу учиться смыслу страдания, выпил две. Мальчик мой, белизна твоей кожи, пушок на щечке, голос, почти что сломанный на корню, я не умею остановиться на этой точке, что я тебе, никого я здесь не виню, да и не мальчик вовсе меня оставил, здесь, куда она меня привела, жалуйся всем, что это наверное против правил, жалуйся всем и бойся, себе мила, к зеркалу выйти в белом чепце с оборкой, зеркальце-зеркальце, кто меня любит вот так, делим на два с плесневелой кирпичною коркой, и за окном расцветает серебряный мак. Я никого не люблю, но и ты меня тоже по отпечаткам на коже других воссоздал, и выходило почти непременно похоже, и за окном проплывал безымянный вокзал, я вам пишу, и чего же вам боле не спится, радуйся, Ева, что скоро настанет четверг, ржавой иглой осквернит патефонная спица то, что он заживо выпил и в смерти отверг. Я ничего для себя не прошу, ради взгляда тридевять этих ненужных земель отпишу, ты говоришь – ничего-то нам в жизни не надо, всё – оперетта и пластик в глазницах Шушу. Я вам пишу, лучше б я не писал вам ни разу, лучше бы стал я в столярной прорабом кровей, и не прощая себе ничего, злу и сглазу выжить и тоже казаться немного живей. Все говорят, что нам вместе не быть непременно, все говорят, что люблю я тебя не со зла, просто везла не туда, где на карте тут Vienna, просто везла, ну куда-то, наверно, везла. Маленький рыбный наш город стоит от избытка, режутся зубки, от страсти десна кровянит, и по откосу на Черное катит кибитка, где наш иврит и родимый всему общепит. Я никого не люблю, с леденцами в Карлсруэ, не потому что мне яблоко сердце саднит, не поминая тебя от отчаянья всуе, холод очей и весенний румянец ланит, как нам Херасков давно завещал по привычке, холодно летом и жарко до зноби зимой, где мой родной, что мне дарит по праздникам спички, где мой родной, как вечерний мундир выходной. Я никого не люблю, потому я всесильна, хочется выть на просторе и бить воробьев, я проезжаю наверное может быть Вильно, но на повестке уже всё равно Могилёв. Выйду голубить себя на пустынном перроне, где чебуреки и курицу гриль продают, черная смоль оставляет крупицы на кроне, не отпуская свой чек на домашний уют. Я никого не люблю, потому я бездомна, девушки в белом подносят мне пенициллин, я проезжаю наверное может быть Ромны, ты там один, я же знаю, что ты там один. Ты, как и я, никому в этом мире не нужен (хочется так вот себя по ночам утешать), белую пьешь по утрам, допиваешь на ужин, белая ночь и в крови полнолунная рать. Я никому не отдам тебя просто так жадно, чтобы другим неповадно тебя избывать, первый трамвай был последним, ну это вот ладно, белая ночь и пустая как омут кровать. Ты никому не отдашь меня тоже, как видно, только не здесь, а в какой-нибудь жизни другой, и потому никому ничего не обидно, и потому никому ничего, дорогой. Будем сквозь дужки ключей так смотреть друг на друга, словно не видя, а может, не видя совсем, я на траве и повсюду январская вьюга, то, что я ем, существует лишь то, что я ем. Значит и ты существуешь пылинкой в подкорке, маленьким знаком единства и глянцевым Че, я выхожу из метро как всегда на задворки, небо в руке и сиреневый ад на плече – это тефлон в ощущениях нам непреложен, всё остальное изведано только слегка, ты достаешь свою душу шрапнельно из ножен, длится печаль до скончания лет, высока. После конца она тоже всё длится и длится, ты же в буфете свой страсбургский черствый пирог режешь ножом, на углу выступает ключица, и никому ради этих ключей не помог. Выше себя не подняться, но ниже спуститься тоже попробуй, куда там, уже никуда, а на углу выступает другая ключица, а под столом выступает другая вода. Так и утоп для спасенья – не корысти ради, милая-милая, кто там тебя бережет, пишет тебе в воскресенье подборки Саади, ночью кладет под Хайяма – хорошенький гнёт. А по утрам электричка откроется в восемь, просто, как два разнородных, но верных числа, не потому, что с тобой начинается осень, а потому, что ты осень с собой унесла. Больше тебе ничего не достанется, Долли, здравствуй сегодня, покуда пятно на двери, и в закромах королевских три золотка соли, белая соль и холодная соль в конуре. Я не нужна тебе даже как тень на портрете кого-то другого, кого ты должен любить, в зале темно и мы больше уже не ответе, можешь забыть, рифмоплетство – ненужная нить, и всё остальное, что наговорено нами в припадке жизни, ветреной, словно бриз, мы тоже выплеснем в море, песчаны сами, других нечастными сделать, не смотришь вниз. Давай ты будешь писать мне о Коктебеле, о разворотах маленьких и сплошных, и там, где мы всё, что было в дорогу, съели, верни назад просто так рукавом под дых. Родная мне одноокая кукла Мери, твой пластик съежился, вырос калашный ряд, теперь войти ты сможешь в ушко, как в двери, зачем они до сих пор уже не горят. Давай ты будешь любить меня между делом (уроки французского и кулинарный рай), давай я буду жить о большом и спелом, а ты ничего не пой и не выбирай, наш дом сгорел, мы живем на вокзале в Курске, едим черешню, купленную взаймы, и на воде выступают кроваво сгустки, и покупаем последнюю зелень мы – нечего делать нам здесь, ничего не расскажем, кто нас увидит, поверить не сможет затем, новую смесь для гидролиза делает Ашэм, и никому никуда отклониться от тем здесь не удастся, и я вас люблю, что же боле, что вам не спится и пишете письма зачем, тема нужна мне – не женщина, тема на воле, то, что я ем, да давно ничего я не ем. Значит и нет меня вовсе, какие-то тексты, буковки-буковки, точечки-точечки в ряд, вот тебе яд на прощанье от мертвой невесты, яд всепрощения, самый стремительный яд. Можешь смотреть телевизор – трагедии, мульты, снова трагедии (взрывы, допустим, на ГЭС), множитель – ноль, и не сможешь помножить на нуль ты, белая соль опускается ночью с небес. Утром выходишь – и соль твою кожу проела, выела ямку в ключице, в песок утекла, и ничего нам не нужно теперь, что за дело, ни для чего я тебя от себя берегла. Можешь теперь каждый день выходить на задворки, там, где соленые милые сердцу лотки, каждую ночь проступают лимонные корки, хочется верить, любя, и кусать локотки. Хочется верить и жить, и, тебе помогая, чем-то другим обернуться для всех остальных, блед ты и лих, и верна тебе только другая, просто вот так, рукавом, как и раньше, под дых. Выйдешь туда, где соленые реки просторно маленький рай заливают, сметают мосты, думаешь – я только первому слову покорна, дальше другие слова, но конечно не ты. Дальше листает страницы письмовника Лиза, ищет отточия, чтобы сказать поверней, нет в междустрочии больше ни верха, ни низа, что нам теперь остается рассказывать с ней. Как она вышла из дома – всё храмы да речки, речки да храмы, и что-нибудь может еще, речки да речки, потом – изразцовые печки, хочется плыть и надежное вылить плечо. Он говорит – я не знаю вас вовсе, куда там, служба и дружба, раскланяться утром вдвоем, солнце вредит кружевам и наверно опятам, а за окном есть большой кружевной водоем. Будешь тонуть там, сама в это счастье не веря, выдалось счастье такое под юность твою, вырастить дом, затопили, девицу и зверя кормят, пасут, оставляют покрышки в раю. Утром всплывешь и посмотришь на солнце устало, в сердце кувшин, и кувшинки в холодных устах, мой господин, ну и где же теперь твое жало, я ведь служу тебе вовсе уже не за страх. Хочется просто прильнуть к нему кожей усталой, греться на солнце и строки о соли шептать, ты обойдешься какой-нибудь лептою малой, греться как мать и твою воровать благодать. И от тебя не останется больше ни цента, и полукружия в маленьком черном саду, змейка нужна или тонкая пестрая лента, я всё бреду, я наверное всё же бреду, и по наитию может быть выйдешь отсюда, как очевидец рассказывать будешь друзьям, что утопающим видится мёрзлое чудо и выступает винтом из заснеженных ям.

2010
© Ольга Брагина
Текст выверен и опубликован автором

Все права защищены, произведение охраняется Законом Украины „Об авторском праве и смежных правах”

Написать отзыв в книгу гостей автора


Опубликованные материали предназначены для популяризации жанра поэзии и авторской песни.
В случае возникновения Вашего желания копировать эти материалы из сервера „ПОЭЗИЯ И АВТОРСКАЯ ПЕСНЯ УКРАИНЫ” с целью разнообразных видов дальнейшего тиражирования, публикаций либо публичного озвучивания аудиофайлов просьба НЕ ЗАБЫВАТЬ согласовывать все правовые и другие вопросы с авторами материалов. Правила вежливости и корректности предполагают также ссылки на источники, из которых берутся материалы.

Концепция Николай Кротенко Программирование Tebenko.com |  IT Martynuk.com
2003-2017 © Poezia.ORG

«Поэзия и авторская песня Украины» — Интернет-ресурс для тех, кто испытывает внутреннюю потребность в собственном духовном совершенствовании